Like Tree238поблагодарили

Шедевры

Страница 1 из 7 123 ... ПоследняяПоследняя
Показано с 1 по 10 из 69
  1. #1
    Гость

    Шедевры

    Григорий Горин
    "Повязка сползла"




    Eсть такой анекдот...
    Приходит больной к доктору. У больного забинтована нога.
    – Что у вас болит? – спрашивает доктор.
    – Голова, – отвечает больной.
    – А почему повязка на ноге?
    – Сползла…

    Я как-то рассказал этот анекдот, сидя в гостях у знакомых. Просили рассказать что-нибудь смешное – вот я и рассказал. Все засмеялись. Только пожилой мужчина, сидевший за столом напротив, как-то странно посмотрел на меня, задумался и затем, перегнувшись через стол, сказал:
    – Простите, я, вероятно, не понял… У больного что болело?
    – Голова.
    – А почему же повязка на ноге?
    – Сползла.
    – Так! – грустно сказал мужчина и почему-то вздохнул. Потом он снова задумался.
    – Не понимаю! – сказал он через несколько минут. -
    Не улавливаю здесь юмора!… Давайте рассуждать логически: ведь у больного болела голова, не так ли?
    – Голова.
    – Но почему же повязка была на ноге?
    – Сползла!
    – Странно! – сказал мужчина и встал из-за стола.
    Он подошел к окну и долго курил, задумчиво глядя в темноту. Я пил чай.
    Через некоторое время он отошел от окна и, подсев ко мне, тихо сказал:
    – Режьте меня – не могу понять соль анекдота! Ведь если у человека болит голова, на кой же черт ему завязывать ногу?
    – Да он не завязывал ногу! – сказал я. – Он завязал голову!
    – А как же повязка оказалась на ноге?!
    – Сползла…
    Он встал и внимательно посмотрел мне в глаза.
    – Ну-ка выйдем! – вдруг решительно сказал он. – Поговорить надо!
    Мы вышли в прихожую.
    – Слушайте, – сказал он, положив мне руку на плечо, – это действительно смешной анекдот или вы шутите?
    – По-моему, смешной! – сказал я.
    – А в чем здесь юмор?
    – Не знаю, – сказал я. – Смешной и все!
    – Может быть, вы упустили какую-нибудь деталь?
    – Какую еще деталь?
    – Ну, скажем, больной был одноногим?
    – Это еще почему?!
    – Если считать возможным, что повязка действительно сползла, то она, проползая по всему телу, должна была бы захватить обе ноги!… Или же это был одноногий инвалид…
    – Нет! – решительно отверг я это предложение. – Больной не был инвалидом!
    – Тогда как же повязка оказалась на ноге?
    – Сползла! – прошептал я. Он вытер холодный пот.
    – Может, этот доктор был Рабинович? – неожиданно спросил он.
    – Это в каком смысле?! – не понял я.
    – Ну, в каком смысле можно быть Рабиновичем?… В смешном смысле…
    – Нет, – отрезал я. – В этом смысле он не был Рабиновичем.
    – А кто он был в этом смысле?
    – Не знаю! Возможно, англичанин или киргиз…
    – Почему киргиз?
    – Потому что папа у него был киргиз и мама киргизка!
    – Ну да, – понимающе кивнул он, – если родители киргизы, тогда конечно…
    – Вот и славно! – обрадовался я. – Наконец вам все ясно…
    – Мне не ясно, что же у больного все-таки болело!
    – Всего хорошего! – сказал я, надел пальто и пошел домой. В час ночи у меня зазвонил телефон.
    – Это вам насчет анекдота звонят, – послышался в трубке его голос. – Просто не могу уснуть. Эта нога не выходит из головы!… Ведь есть же здесь юмор?!
    – Есть! – подтвердил я.
    – Ну. Вот и я понимаю… Я же не дурак! Я же с образованием… Жене анекдот рассказал – она смеется. А чего смеется – не пойму… Это, случайно, не ответ армянского радио?
    – Нет! – сказал я.
    – Тогда просто не знаю, что делать, – захныкал он. Он позвонил мне на следующий вечер.
    – Я тут советовался со специалистами, – сказал он. – Все утверждают, что повязка сползти не могла!
    – Ну и черт с ней! – закричал я. – Не могла так не могла! Что вы от меня-то хотите?!
    – Я хочу разобраться в этом вопросе, – сердито сказал он. – Для меня это дело принципа! Я на ответственной работе нахожусь. Я обязан быть остроумным!…
    Я бросил трубку.
    После этого он в течение нескольких дней звонил мне по телефону и даже приходил домой.
    Я ругался, возмущался, гнал его – все безуспешно.
    Он даже не обижался.
    Он смотрел на меня своими светлыми чистыми глазами и бубнил:
    – Поймите, для меня это необходимо… Я же за границу часто выезжаю… У меня должно быть чувство юмора…
    Тогда я решил написать о нем рассказ. О человеке, который таинственные законы смеха хочет разложить с помощью сухой таблицы умножения.
    Свой рассказ я отнес в сатирический отдел одного журнала. Редактор долго смеялся.
    – Ну и дуб! – говорил редактор. – Неужели такие бывают.
    – Бывают, – сказал я. – Сам видел.
    – Что ж, будем печатать, – сказал редактор.
    Потом он обнял меня и, наклонившись к самому уху, тихо спросил:
    – Ну а мне-то вы по секрету скажете: что же у больного на самом деле болело?!
    – Голова, – еле слышно произнес я.
    – А почему же повязка на ноге?…
    Я понял, что этот рассказ вряд ли будет напечатан.

  2. #2
    Гость
    М.Городинский
    "НОЧНОЕ"


    Страна Италия была хоть и красивая, но мучительная.

    К вечеру от жары, бдительности, экономии и быстрой ходьбы скопом Пилюгин нещадно уставал. Скинув сандалеты, вытянув наконец натруженные об Неаполь ноги, он прилег.

    Его соседа по гостиничному номеру оленевода Бельдыева ела ностальгия. Первые дни он еще как-то держался и в Риме во время экскурсии задал вопрос экскурсоводу: не знает ли она, как запрягать оленя. Во Флоренции он купил мыльницу, блесну и, с рук, тамошнего мотыля. После чего совсем потерял интерес и занемог. Прошлой ночью Пилюгин проснулся от какого-то странного звука. Бельдыев сидел на полу, курил самокрутку, свернутую из тысячелировой бумажки, раскачивался и тоненьким голосом напевал: «Нарьян-Мар, Нарьян- Мар, городок невелик и не мал...».

    Теперь Бельдыев лежал на спине поперек кровати и что-то шептал на своем северном языке.

    Пилюгин мгновенно заснул и стал видеть сон, который приснился ему в первую же ночь этого заграничного путешествия и снился с тех пор даже наяву. Он видел густой домашний борщ с островками сметаны и кусок черного хлеба, который можно есть и не считать угробленные лиры. Вот-вот должны были появиться домашние пельмени с маслом и перцем, но вместо этого в дверь номера громко постучали, и, не дожидаясь ответа, вошел старший их туристической группы.

    — Собирайтесь, товарищи! — громко сказал старший, — нам дали «добро» на стриптиз!

    Пилюгин ничего не понял, но слез с кровати и стал собираться.

    — Поднимайтесь, Бельдыев! — сказал старший. — Мы едем в ночной бар!

    — Не хочу бара, хочу Нарьян-Мара... — складно проскулил маленький Бельдыев.

    Старший хотел что-то объяснить, но передумал, снял Бельдыева с кровати, всунул его в одежду, крепко взял обоих туристов под руки и повел вниз в холл отеля, где дремали остальные мужчины группы.

    — Товарищи! — разбудил старший. — Мы оказались первой туристической группой, которой доверили просмотр здешнего стриптиза. Вы, конечно же, понимаете, что в связи с этим на нас ложится. Все ли готовы правильно увидеть это уродливое явление?

    Мужчины молчали.

    — Товарищи! — продолжил старший. — Вот как, по-вашему, должен человек гордый, непримиримый, уверенный в завтрашнем дне отреагировать, если чуждая ему женщина на чужбине под чуждую ему музыку будет снимать с себя чуждую ему одежду? К тому же не просто так, а за деньги?

    — Он должен подойти и сказать: «Зря стараешься, подруга! Надевай все обратно и возвращайся в семью!» — высказался рыжий турист из Воронежа.

    — Неправильно, — сказал старший, — это грубо и не по- европейски. Они подумают, что вы человек с узким кругозором и у себя в Воронеже никогда не видели стриптиза. Давайте рассмотрим аналогичный случай. Вот вы стоите у себя дома у окна, а в окне напротив стоит и смотрит на вас обнаженная женщина. Ваши действия?

    — Ну, стою еще полчаса, а потом ухожу.

    — Куда уходите?

    — В другую комнату. Там у меня тоже окно, только побольше.

    — И что вы при этом чувствуете?

    — При этом я чувствую уверенность в завтрашнем дне.

    — Вы за кого меня принимаете? — яростным шепотом спросил старший.

    — А вы за кого меня принимаете? — переспросил турист из Харькова.

    Вообще этот харьковчанин был какой-то подозрительный. В Риме неожиданно выяснилось, что он знает, когда и кем основан этот город.

    — Не пойду! — вдруг решительно заявил турист Мамаладзе из Батуми. Руки и губы у него дрожали. — Я никуда не пойду...

    — Это еще почему? — поинтересовался старший.

    — А я не уверен, что правильно отреагирую. Я человек специфический, южный. Без пищи неделю могу. Без воды пять дней могу. Без женщины, конечно, тоже... некоторое время дня могу. Но нахожусь, как сказать... в этом... в приподнятом настроении.

    — Не может быть и речи, Мамаладзе! Вы же знаете, какая обстановка в мире! А мы тут оставим вас одного, да еще в таком настроении...

    Старший вскинул левую руку, посмотрел на часы, вскинул правую, посмотрел на вторые часы, выстроил всех по росту, пересчитал, загибая пальцы, затянул на Бельдыеве ремень и скомандовал: «Вперед!»

    В ночном баре тихо играла музыка. Народу было мало, подскочивший итальянец указал на свободные места у самой эстрады, которая пока пустовала и находилась в полумраке.

    — Там вам будет хорошо! — объяснил он на таком же ломаном, и группа четким строевым шагом двинулась в дальний конец зала.

    Размещались недолго. Минут сорок. Правильнее всего, конечно, было бы посадить спиной к предстоящему стриптизу всех. Но столики были круглые и, как ни пробовали, кто-то все равно оказывался лицом, в лучшем случае — боком. Наконец после многочисленных передислокаций группа закрепилась на следующих позициях: Мамаладзе из Батуми располагался к эстраде строго задом. Всякая его попытка обернуться и даже просто пошевелиться была обречена на провал, так как слева его вплотную поджали оленеводом Бельдыевым, а на правом фланге — больно умным туристом из Харькова, возможные шевеления которого, в свою очередь, ограничивал Пилюгин — он был посажен так, что между ним и харьковчанином не оставалось никакого зазора. Бельдыева подперли рыжим воронежцем. Лицом к передовой сидели: семидесятипятилетний хлопкороб Толетбаев из Туркмении в тюбетейке и старший.

    Смугленький официант принес меню.

    — Что-то сегодня ничего не хочется — сразу выразил общее мнение старший, поспешно откладывая меню в сторону. Он сделал официанту знак, улыбнулся и объяснил: — К сожалению, бамбино, мы все за рулем...

    — Причем за одним, — добавил словоохотливый воронежец.

    — Так что, будьте добры, шесть порций содовой. Без виски! — заказал старший и, чтобы, не дай Бог, не принесли наоборот, дважды добавил, что без него.

    Официант поклонился и пошел прочь, но его окликнул турист из Харькова.

    — А я, пожалуй, оставлю автомобиль здесь и обратно поеду на такси, — заявил он, — в общем, принесите-ка мне коктейль...

    Какой вкус у виски без содовой, Пилюгин не знал. Но содовую без виски он, оказывается, с детства пил на улицах родного Нижнего Тагила за одну копейку, а чаще — за удар по автомату кулаком. Однажды с женой Любашей они стучали по автомату так, что вылетели даже лед и соломинка.

    Содовую цедили молча. Сжатый до абсолютной неподвижности Мамаладзе, не моргая, глядел на Толетбаева, как будто раздеваться должен был хлопкороб. Старенький Толетбаев в ожидании стриптиза то и дело вскидывал упавшую вниз голову и ловил свою тюбетейку. Бельдыев выуживал из бокала и посасывал ледяные кубики, выплевывая их обратно и, как доктор, приникая к соломинке ухом, слушал звуки в бокале. Воронежец, не отрываясь, глядел в бокал харьковчанина.

    Пошел уже второй час ночи, и Пилюгин чувствовал жуткую усталость. Такого напряжения не было даже в прошлом году во время рекордной плавки, когда двое суток без сна и отдыха он провел у мартена. Все эти итальянские дни он чувствовал себя человеком, которому за свои восемьсот пятьдесят рублей доверили беречь какую-то страшную тайну. И еще эти чертовы лиры, лиры, лиры... Куда лучше, спокойнее было с рублем, что каждое утро, кроме субботы и воскресенья, выдавала жена Любаша. Сейчас у Пилюгина оставалось одно желание: как-то пережить этот стриптиз, перемочь завтрашний день, а послезавтра живым и здоровым сесть в поезд, который повезет их домой. Он уже было подумал, что пронесет, что ввиду позднего часа или болезни этой стриптизерки чуждое явление отменили. Но вдруг где-то сзади зажегся свет, сбоку захлопали, и музыка стала громче.

    Мамаладзе напрягся, ноздри его вздулись, на шее выступили вены.

    — Блондинка, — сказал он, — я спинным мозгом чувствую — блондинка!

    — Тощенькая, да к тому же в возрасте, не на что смотреть, — объяснил старший и достал из кармана полевой бинокль.

    Харьковчанин тем временем отсосал из бокала очередную порцию и так проворно и лихо, что никто опять не успел опомниться, повернулся со стулом на сто восемьдесят градусов.

    — Так, мужики, сейчас будет платье снимать, — обрадовался он.

    — Ну и пусть снимает, тихонько сказал воронежец. Он манипулировал соломинкой и в конце концов как бы невзначай сунул ее в бокал харьковчанина. После этого, так же как бы невзначай, припал к соломинке ртом. Золотистый коктейль стал быстро убывать.

    — Осталась в неглиже, продолжал комментировать харьковчанин.

    Слову «неглиже» почему-то жутко обрадовался Бельдыев. Он вдруг захлопал в ладоши, громко засмеялся, но старший тут же засунул оленеводу в рот горсть ледяных кубиков из его же бокала.

    — Ну, а сейчас... — торжественно оповестил харьковчанин.

    — Слушай, дорогой, — взмолился Мамаладзе, — я тебя не как садиста, я тебя как человека прошу, не мучай... Хочешь, летом ко мне в Батуми приезжай, я тебе койку бесплатно — ну, за два рубля в сутки сдам... только помолчи, дорогой...

    Пилюгин смотрел на сладко спящего Толетбаева. Нарастающий за спиной стриптиз и удушье от накрепко затянутого галстука рождали в утомленном мозгу страшные картины. Сомкнув веки, он сразу увидел вокзал в Нижнем Тагиле, бескрайнюю толпу родственников, соседей, горожан. Они запрудили платформу, железнодорожные пути, привокзальную площадь. Он представил, как тесть и свояк извлекают его через окно вагона и по-быстрому тащат на руках в сторону родимого дома. «Пока- аж, чего приве-ез?!!» — стонет людское море. «А ну, поберегись!!» — рокочет теща, пробивая путь. У дома его кладут на скамеечку: «Отдохни с дороги, Колюня...». И он одиноко лежит на скамеечке у родимого дома, ему тихо воркуют голуби мира, а в доме под итальянскую мелодию, что разучил на баяне свояк, Любаша, теща, сестра, детишки, племянники, соседи и другие одаренные синхронно скидывают свои и примеряют заграничные вещи. «Я ж говорила! Я ж говорила! — плачет навзрыд Любаша. — Его в наш лабаз нельзя посылать, не то что в Италию!». «Эй, турист, ты на кого брал?!» — орет теща. «Я ж как лучше хотел, как лучше...» — тихо лопочет Пилюгин, но его уже подхватывают на руки и ногами вперед по-быстрому несут на вокзал, суют в окно и закидывают следом его чемоданы. «Меняй размеры, турист!» — хором кричат люди, упираясь в поезд и неумолимо толкая его в сторону Италии.

    Чтобы отогнать этот кошмар, Пилюгин моргнул, достал из кармана бумажку, где крупными печатными буквами были написаны заветные размеры и роста. И тут он увидел, что совсем рядом с их столиком улыбается, изгибается и зовет руками обнаженная женщина.

    Итальяночка в самом деле была не ахти. По всем основным показателям — примерно так в четверть его жены Любаши. Потайные ее места прикрывали два кусочка голубой материи.

    Пилюгин с облегчением отметил, что никаких постыдных желаний, да и вообще желаний, у него не возникло. В общем, как эта дамочка ни старалась, как ни обольщала, в этот решающий момент из наших не дрогнул никто. Даже харьковчанин — и тот не улыбался, не говоря уже о свежезамороженном, сильно побелевшем Бельдыеве.

    Женщина, однако, не уходила. Она все еще вставала в позы, казавшиеся ей пикантными, зазывала танцевать, но лицо у нее сделалось жалобное, и тушь потекла...

    — Финита! Финита контракто! — вдруг запричитала она. — Мужчино индифферентно! Мужчино абсоютно индифферентно! О миа импресарио! Финита! Финита!

    — Ясное дело, — перевел воронежец, — волчьи законы. У нас бы до пенсии стриптизила себе потихоньку, никто бы слова не сказал!

    — Финита! Финита! — продолжала стонать итальяночка, но вдруг махнула рукой, приблизилась к столику и по-русски зашептала: — Едва конци с концами свожу! До каждой получки у соседей стреляю! Детишек двое, муж к другой ушел, кобелино... Понимаете, ни снять, ни надеть нечего! В чем хожу, то и снимаю! Не губите, соколки! Не дайте пополнить многочисленную армию итальянских безработных!

    Мамаладзе вздохнул, достал кошелек и вытряхнул на стол всю валюту. Пилюгин тоже полез в карман, где оставалось в аккурат теще на сомбреро... Ему было жаль итальяночку. Он всегда жалел женщин, детей, маленьких животных и угнетенные народы планеты.

    — О, мама миа! — вновь застонала итальянка и в такт музыке стала рвать на себе волосы. — Ну при чем тут деньги! Неужели на этом свете не осталось ни одного мужчины!

    Все взоры устремились на старшего.

    — Вопрос серьезный, надо решать, — сказал он наконец, — какие будут предложения?

    — Предлагают кандидатуру Бельдыева, — сказал воронежец, — заодно и оттает.

    Все посмотрели на заиндевевшего оленевода.

    — Нет, пофигуристее надо, — сказал старший, — итальянка настырная попалась, неровен час, обнажиться заставит.

    — Ну, тогда, конечно, предлагаю кандидатуру Мамаладзе, — предложил воронежец.

    — У меня самоотвод, — сказал Мамаладзе и покраснел.

    — Престо! Престо! — умоляла итальяночка. — Сколько можно, скоро кончится, нельзя ли побыстрее?!

    — Мы, гражданочка, побыстрее не умеем, — строго сказал воронежец. — Вот прения закончим. Потом проголосуем. Тогда и вам заключительное слово дадим. Предлагаю кандидатуру глубоко начитанного товарища из города Харькова.

    — К сожалению, друзья, у меня стенокардия, — сказал харьковчанин, положив руку на сердце, висцеральная форма, вегетативное расширение правого желудочка, автеромотозное изменение сосудов и экссудативный плеврит.

    — Это уж как водится, — усмехнулся воронежец, — у прямых людей, так у тех и болезни прямые — перелом оконечностей, стригучий лишай, белая горячка с перепою... Ну, а как интеллигенция, так сразу авторемонтозное изменение сосудов...

    Наступила тишина. Старший поглядел на Пилюгина. Сколько помнил себя Николай Пилюгин, нет-нет, да на него глядели вот так вдруг бережно, вдруг ласково, выручай, мол, дорогой наш товарищ Колюня, спасай цех, спасай план, что- либо спасай, ты ж, Колюня, не будешь обсуждать, выкобениваться, искать виновных...

    — Давай, Николай Васильевич, — как-то вдруг хорошо, по-свойски сказал старший, — если что, мы тебя с тыла прикроем.

    Под мелодию Адриано Челентано он неторопливо преодолел полутемный зал. Достигнув эстрады, повернулся лицом к публике и вежливо поклонился. Повеселевшая итальяночка пританцовывала рядом и влюбленно глядела на своего спасителя. Она по-детски хлопала в ладоши, смеялась и всячески призывала мужчину снимать пиджак. Некоторое время Пилюгин стоял в нерешительности, потом взял ближайший стул, поставил его на эстраду, снял пиджачок купленный специально для Италии в кредит и аккуратненько, чтобы не помять, повесил его на стул. Снявши затем по ее призыву галстук, он почувствовал колоссальное облегчение и, с трудом сдерживая радость, стал ждать дальнейших указаний. Старший из дальнего угла показывал что-то руками, но понять что, не было возможности. Пилюгин еще пару секунд стоял, потом крепко плюнул, скинул прилипшую рубашку, майку и с криком: «Эх, бляха-муха»!— пустился в пляс. Под музыку Челентано он заделывал матросский танец «Яблочко». Его большое здоровое тело, стосковавшееся по свободе, подпрыгивало ввысь, отбивало чечетку, уходило вприсядку, а счастливая итальяночка маленькой правой ногой скользила вокруг, помахивая платочком и чем-то голубеньким.

  3. #3
    Petruccio
    Член Клуба
    Из миниатюр Феликса Кривина (по памяти):

    Сурок всю зиму страдал бессонницей.
    - А всё они, эти мелкие неприятности... Хуже всего эти мелкие неприятности. Вот, если бы можно было поменять все мелкие неприятности на одну... КРУПНУЮ неприятность...
    Сурок перевернулся на очередной бок, на который уже столько раз переворачивался.
    - Слоны и медведи спят хорошо..., -подумал сурок, - потому что у них в жизни одни только КРУПНЫЕ неприятности...

  4. #4
    Гость
    М.Жванецкий
    "О футболе"

    Это меня сейчас все не волнует. Меня это сейчас все не волнует, меня сейчас волнует совсем другое: как у наших пойдут дела в будущем сезоне. Я всю жизнь болею за футбол. У меня от семечек язва желудка. Вот ты молодой, ты еще не знаешь, что это такое, да? Тебе весело живется: мальчики, девочки, танцульки. Подожди, будет и язва. Но это меня сейчас не волнует, меня сейчас волнует совсем другое, меня сейчас... Давно ли я болею?.. Тебе сколько лет? Двадцать два? Чудный возраст. Мальчики, девочки, танцульки... Так вот, когда твой папа страдал детскими болезнями и лежал, пересыпанный тальком, я уже играл за сборную Одессы хавбеком. А в воротах стоял мой брат Леня, и мы играли с турками. Или это были не турки, но очень похожие. Они нас били по ногам, чтобы мы не играли, а мы что делали? Мы прыгали, чтобы они нас не били. Я, помню, взял мяч на голову и побежал вперед. А куда бежать — сзади свои. Тут мой брат как крикнет: «Прыгай, Сема, сзади!» Он так крикнул, что я так прыгнул, что я увидел море, пароход «Крым», Дерибасовскую и сломал ногу. Нет, не эту... и не эту... Ниже возьми, возьми ниже... Бери. Ниже... А-а-а, да-да, здесь! Вот он спрашивает, давно ли я болею. Я тебе скажу, когда гол, кто забил, в какие ворота. Когда Одесса впервые выиграла у Киева, у меня родился ребенок. Сколько ему сейчас? Сейчас я тебе скажу. Значит, стадион «Водник». Он бил правой ногой в левый угол. Я сидел в пятнадцатом ряду. Да, ему сейчас сорок лет, моему сыну. А что?
    Одесса — это Одесса, а я всю жизнь на стадионе. Всю жизнь! Моя жена - несчастная женщина. Она не может смотреть на меня без слез. Она мне прочитала, что в Бразилии кто-то умер на стадионе. Так я ей сказал, что я бы тоже умер спокойно, если бы увидел такую игру. Чтоб они так играли, как они пьют нашу кровь.

    Когда они почему-то выиграли, у моего брата не выдержали нервы. Он схватил с лотка бублики и начал разбрасывать в народ. Он не помнит, сколько он бросил. Разве сосчитаешь, когда сдают нервы?

    А что, Одесса — это Одесса, и футбол — это главное. Те, кто когда-то говорил о политике, теперь говорят о футболе: тоже защита, тоже нападение, тоже разные системы.

    Я всю жизнь на улице. Всю жизнь. Дома у каждого свои неприятности: жена, квартира, зарплата. Выходишь на улицу — все хорошо. Я понял, что мы внутри не умеем жить. Кто нам виноват, что на улице все хорошо, а дома неприятности, — сами себе. Я, помню, взял у жены зарплату. Начал сам распределять. Провалился с треском. Отдал ей все обратно до копейки. Она сейчас сама распределяет. Ей тоже не хватает.

    Ну что, скоро сезон, побежим на стадион. Мы, как древние греки, черпаем силу с поля. Но это меня сейчас не волнует. Меня сейчас волнует совсем другое...

    Чтобы они горели, как они пьют нашу кровь!

  5. #5
    Allex
    Супер-модератор
    Помню очень хорошо из молодости. В начале 80х на кассетах были рассказы Михаила Городинского в исполнении Геннадия Хазанова. Слушались на ура!

  6. #6
    АлМих
    Член Клуба
    Цитата Сообщение от Petruccio
    Из миниатюр Феликса Кривина (по памяти):

    Сурок всю зиму страдал бессонницей.
    - А всё они, эти мелкие неприятности... Хуже всего эти мелкие неприятности. Вот, если бы можно было поменять все мелкие неприятности на одну... КРУПНУЮ неприятность...
    Сурок перевернулся на очередной бок, на который уже столько раз переворачивался.
    - Слоны и медведи спят хорошо..., -подумал сурок, - потому что у них в жизни одни только КРУПНЫЕ неприятности...
    В студенческие годы (в начале семидесятых) зачитывался Кривиным.
    В памяти осталось: "И подколодную змею можно довести до того, что она запустит в тебя колодой" и еще про Дамокла, который смотрел на висящий над ним меч и с завистью приговаривал - "Да... Вот это меч... Второго такого не сыскать во всех Сиракузах!"

  7. #7
    Petruccio
    Член Клуба
    А ещё у него есть такое (своими словами), один говорит другу:
    -Ты знаешь, я мог бы сделать так, что жена от тебя ушла, но я этого не сделал, видишь, какой я.. Я мог бы сделать так, что ты не смог бы купить машину, но я этого не сделал, видишь какой я?.. Я мог бы на тебя доложить начальнику и тебя бы уволили, но я этого не сделал, видишь, какой я?..
    Друг на него посмотрел и говорит - Ну и подлец же ты...

  8. #8
    АлМих
    Член Клуба
    Petruccio

  9. #9
    Гость
    Даниил Хармс


    Халдеев, Калдеев и Пепермалдеев
    однажды гуляли в дремучем лесу.
    Халдеев в цилиндре, Калдеев в перчатках,
    а Пепермалдеев с ключом на носу.
    Над ними по воздуху сокол катался
    в скрипучей тележке с высокой дугой.
    Халдеев смеялся, Калдеев чесался,
    а Пепермалдеев лягался ногой.
    Но вдруг неожиданно воздух надулся
    и вылетел в небо горяч и горюч.
    Халдеев подпрыгнул, Калдеев согнулся,
    а Пепермалдеев схватился за ключ.
    Но стоит ли трусить, подумайте сами,-
    давай мудрецы танцевать на траве.
    Халдеев с картонкой, Калдеев с часами,
    а Пепермалдеев с кнутом в рукаве.
    И долго, веселые игры затеяв,
    пока не проснутся в лесу петухи,
    Халдеев, Калдеев и Пепермалдеев
    смеялись: ха-ха, хо-хо-хо, хи-хи-хи!

  10. #10
    АлМих
    Член Клуба
    Из Хармса-же. Впервые прочитал в 1977 году в перепечатке на папиросной бумаге. Сейчас просто набрал в Гугле "Хармс Сусанин" и вот результат:

    Исторический эпизод

    Иван Иванович Сусанин (то самое историческое лицо, которое положило свою жизнь за царя и впоследствии было воспето оперой Глинки) зашел однажды в русскую харчевню и, сев за стол, потребовал себе антрекот. Пока хозяин харчевни жарил антрекот, Иван Иванович закусил свою бороду зубами и задумался; такая у него была привычка.
    Прошло 35 колов времени, и хозяин принес Ивану Ивановичу антрекот на круглой деревянной дощечке. Иван Иванович был голоден и, по обычаю того времени, схватил антрекот руками и начал его есть. Но торопясь утолить свой голод, Иван Иванович так жадно набросился на антрекот, что забыл вынуть изо рта бороду и съел антрекот с куском своей бороды.
    Вот тут-то и произошла неприятность, так как, не прошло и 15 колов времени, как в животе у Ивана Ивановича начались сильнейшие рези. Иван Иванович вскочил из-за стола и ринулся на двор. Хозяин крикнул было Ивану Ивановичу: "Зри, како твоя борода клочна." Но Иван Иванович, не обращая ни на что внимания, выбежал во двор.
    Тогда боярин Ковшегуб, сидящий в углу харчевни и пьющий сусло, ударил кулаком по столу и вскричал:"Кто есть сей?" А хозяин, низко кланяясь, ответил боярину: "Сие есть наш патриот Иван Иванович Сусанин." "Во как!" - сказал боярин допивая свое сусло.
    "Не угодно ли рыбки?" - спросил хозяин. "Пошел ты к бую!" - крикнул боярин и пустил в хозяина ковшом. Ковш просвистел возле хозяйской головы, вылетел через окно на двор и хватил по зубам сидящего орлом Ивана Ивановича. Иван Иванович схватился руками за щеку и повалился набок.
    Тут справа из сарая выбежал Карп и, перепрыгнув через корыто, в которой среди помой лежала свинья, с криком побежал к воротам. Из харчевни выглянул хозяин: "Чего ты орешь?" - спросил он Карпа. На Карп, ничего не отвечая, убежал.
    Хозяин вышел во двор и увидел Сусанина, лежащего неподвижно на земле. Хозяин подошел поближе и заглянул ему в лицо. Сусанин пристально глядел на хозяина. "Так ты жив?" - спросил хозяин. "Жив, да тилько страшусь, что меня еще чем-нибудь ударят", сказал Сусанин. "Нет, - сказал хозяин, - не страшись. Это тебя боярин Ковшегуб чуть не убил, а теперь он ушедши." "Ну, Слава тебе, Боже! - сказал Иван Сусанин, поднимаясь с земли. - Я человек храбрый, да только зря живот покладать не люблю. Вот и приник к земле и ждал: чего дальше будет? Чуть что, я бы на животе до самой Елдыриной слободы бы уполз.... Евона как щеку разнесло, Батюшки! Полбороды отхватило!" "Это у тебя еще и раньше так было." - сказал хозяин. "Как это так раньше? - вскричал патриот Сусанин. - Что же, по-твоему, я так с клочной бородой ходил?" "Ходил", - сказал хозяин. "Ах, ты, мяфа." - проговорил Иван Сусанин. Хозяин зажмурил глаза и, размахнувшись со всего маху звезданул Сусанина по уху. Патриот Сусанин рухнул на землю и замер. "Вот тебе! Сам ты мяфа!" - сказал хозяин и удалился в харчевню.
    Несколько колов времени Сусанин лежал на земле и прислушивался, но, не слыша ничего подозрительного, осторожно приподнял голову и осмотрелся. На дворе никого не было, если не считать свиньи, которая, вывалившись из корыта, валялась теперь в грязной луже. Иван Сусанин, озираясь, подобрался к воротам. Ворота, по счастью, были открыты, и патриот Иван Сусанин, извиваясь по земле как червь, пополз по направлению к Елдыринской слободе.
    Вот эпизод из жизни знаменитого исторического лица, которое положило свою жизнь за царя и было впоследствии воспето в опере Глинки.

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •